Неточные совпадения
— Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите на себя: может ли
мужчина, встретя вас, не
заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить — о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
Не раз он страдал за утраченное
мужчиной достоинство и честь,
плакал о грязном падении чужой ему женщины, но молчал, боясь света.
Один низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою,
мужчине мужественным, воздержным и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб,
платить долги, — и разные тому подобные глупости.
Правила эти несомненно определяли, — что нужно
заплатить шулеру, а портному не нужно, — что лгать не надо
мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя никого, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять, и т. д.
Но по «системе фраз» самого Макарова женщина смотрит на
мужчину, как на приказчика в магазине модных вещей, — он должен показывать ей самые лучшие чувства и мысли, а она за все
платит ему всегда одним и тем же — детьми.
Каждый
мужчина и женщина, не моложе 16 лет, кроме коронных чиновников и их слуг,
платят по 6 шиллингов в год подати.
Было уже и немыслимо сдержать его: женщины
плакали,
плакали и многие из
мужчин, даже два сановника пролили слезы.
Тогда я прильнул бы к его груди, и, быть может, мы вместе
заплакали бы — ребенок и суровый
мужчина — о нашей общей утрате.
Утром рано подходит офицер и всех
мужчин забрал, и вашего папеньку тоже, оставил одних женщин да раненого Павла Ивановича, и повел их тушить окольные домы, так до самого вечера пробыли мы одни; сидим и
плачем, да и только.
Что же касается
мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был как рыба в воде; Ганечка всё еще в себя прийти не мог, но хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичок учитель, мало понимавший в чем дело, чуть не
плакал и буквально дрожал от страха, заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом и в Настасье Филипповне, которую обожал, как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул.
Нетерпеливо
платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств — таинство зарождения новой жизни, И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого
мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале.
Другой, очень недурно одетый
мужчина лет сорока пяти, промучив девушку часа два,
заплатил за номер и дал ей восемьдесят копеек; когда же она стала жаловаться, он со зверским лицом приставил к самому ее носу огромный, рыжеволосый кулак и сказал решительно...
Пуще прежнего
заплакали старухи, закрыла платком лицо и вся трепетно задрожала от сдерживаемых рыданий нарядно одетая молодая красивая женщина, стоявшая почти возле Василия Борисыча. Вздыхали и творили молитвы
мужчины.
— Ай, ай, ай! стыдись! — сказал Петр Иваныч, — и ты
мужчина!
плачь, ради бога, не при мне!
Нужно было даже поменьше любить его, не думать за него ежеминутно, не отводить от него каждую заботу и неприятность, не
плакать и не страдать вместо его и в детстве, чтоб дать ему самому почувствовать приближение грозы, справиться с своими силами и подумать о своей судьбе — словом, узнать, что он
мужчина.
Я никогда не думала, чтоб
мужчина мог так
плакать.
Плотники при этом начали креститься; в народе между старух и женщин раздался
плач и вопль; у всех
мужчин были лица мрачные; колокол продолжал глухо прозванивать, как бы совершая себе похоронный звон.
— Ну, да ведь и он — холодный, как лед, — заметила Марья Дмитриевна. — Положим, вы не
плакали, да ведь я перед ним разливалась. В Лавриках запереть вас хочет. Что ж, и ко мне вам нельзя будет ездить? Все
мужчины бесчувственны, — сказала она в заключение и значительно покачала головой.
Однажды весною, в 1889 году, я зашел по какому-то делу в помещение Общества русских студентов. Лица у всех были взволнованные и смущенные, а из соседней комнаты доносился
плач, — судя по голосу,
мужчины, но такой заливчатый, с такими судорожными всхлипываниями, как
плачут только женщины. И это было страшно. Я вошел в ту комнату и остановился на пороге. Рыдал совершенно обезумевший от горя Омиров. Я спросил соседа, в чем дело. Он удивленно оглядел меня.
Женщины молились и
плакали.
Мужчины бросились на помощь выбившимся из сил гребцам.
Прозоров и здесь сыграл самую жалкую, бесхарактерную роль: валялся в ногах,
плакал, рвал на себе волосы, вымаливая прощение, и, вероятно, добился бы обидного для всякого другого
мужчины снисхождения, если бы Раиса Павловна забыла его.
Однажды он меня страшно удивил: подошел ко мне, ласково улыбаясь, но вдруг сбил с меня шапку и схватил за волосы. Мы стали драться, с галереи он втолкнул меня в лавку и все старался повалить на большие киоты, стоявшие на полу, — если бы это удалось ему, я перебил бы стекла, поломал резьбу и, вероятно, поцарапал бы дорогие иконы. Он был очень слаб, и мне удалось одолеть его, но тогда, к великому изумлению моему, бородатый
мужчина горько
заплакал, сидя на полу и вытирая разбитый нос.
Словом сказать, мы вышли из суда обеленными, при общем сочувствии собравшейся публики.
Мужчины поздравляли нас, дамы
плакали и махали платками. Вместе с нами признаны были невинными и прочие наши товарищи, исключая, впрочем, Редеди и"корреспондента". Первый, за распространение вредных мечтаний в среде ситцевых фабрикантов, был присужден к заключению в смирительный дом; последний, за написание в Проплеванной фельетона о"негодяе" — к пожизненному трепету.
— Никогда до сих пор не видала, как
плачут взрослые
мужчины. Смешно.
И он —
плакал! Какой странный и неприятный вид, когда
плачет мужчина! Он мне орошал руки своими слезами, целовал руки, как барышням целовали в дореволюционные времена, так что они стали совсем мокрые.
Смерть Савелия произвела ужасающее впечатление на Ахиллу. Он рыдал и
плакал не как
мужчина, а как нервная женщина оплакивает потерю, перенесение которой казалось ей невозможным. Впрочем, смерть протоиерея Туберозова была большим событием и для всего города: не было дома, где бы ни молились за усопшего.
Часто тот же
мужчина, который заставлял нас проливать кровавые слезы, приходит
плакать как ребенок у наших дверей.
Женщины
плакали, глядя на него,
мужчины, брезгливо сморщив лица, угрюмо ушли; мать урода сидела на земле, то пряча голову, то поднимая ее и глядя на всех так, точно без слов спрашивала о чем-то, чего никто не понимал.
А ты не знаешь, что такое значит,
Когда
мужчина —
плачет!
Я едва не
заплакал от злости, но удержался, так как с некоторого времени упорно решал вопрос — «кто я — мальчик или
мужчина?» Я содрогался от мысли быть мальчиком, но, с другой стороны, чувствовал что-то бесповоротное в слове «
мужчина» — мне представлялись сапоги и усы щеткой.
— О, простота! — сказала она. — Мальчик, ты
плачешь потому, что скоро будешь
мужчиной. Возьми этот, другой цветок на память от Камиллы Флерон!
Двое
мужчин и женщина, плечи которой казались сзади в этот момент пригнутыми резким ударом, обменялись вполголоса немногими словами и, не взглянув ни на кого, поспешно ушли. Они больше не казались живыми существами. Они были убиты на моих глазах выстрелом из чековой книжки. Через дверь самое далекое зеркало повторило движения удаляющихся фигур, и я, бросившись на стул, неудержимо
заплакал, как от смертельной обиды, среди волнения потрясенной толпы, спешившей разойтись.
— Ну, опять занюнил… Знаешь, я терпеть не могу; ну, какой это
мужчина, который
плачет… Я баба, да никто еще у меня слез не видал…
Лупачев. Предостерегать не значит пугать. Пора вам, Зоя Васильевна, приходить в совершеннолетие. Браки между людьми неравного состояния по большей части торговые сделки. Богатый
мужчина если женится на бедной, то говорят, что он берет ее за красоту; то есть, проще сказать,
платит деньги за ее красоту.
— Успокоились? — все так же кротко спросила Калерия. — Это ничего, что
заплакали…
Мужчины стыдятся слез… И напрасно. Да и передо мной?.. Я ведь уже Христова невеста.
Анна Петровна (подходит к ней). Марья Ефимовна… Не держу вас… Я сама бы ушла отсюда на вашем месте… (Целует ее.) Не
плачьте, моя дорогая… Большая часть женщин создана для того, чтобы сносить всякие гадости от
мужчин…
Анна Петровна. Я сейчас всё разузнаю… А ты сиди и
плачь! Спать ложись,
мужчина! Где Софья?
Со свечой в руке взошла Наталья Сергевна в маленькую комнату, где лежала Ольга; стены озарились, увешанные платьями и шубами, и тень от толстой госпожи упала на столик, покрытый пестрым платком; в этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой… здесь ей снились часто молодые
мужчины, стройные, ласковые, снились большие города с каменными домами и златоглавыми церквями; — здесь, когда зимой шумела мятелица и снег белыми клоками упадал на тусклое окно и собирался перед ним в высокий сугроб, она любила смотреть, завернутая в теплую шубейку, на белые степи, серое небо и ветлы, обвешанные инеем и колеблемые взад и вперед; и тайные, неизъяснимые желания, какие бывают у девушки в семнадцать лет, волновали кровь ее; и досада заставляла
плакать; вырывала иголку из рук.
Возле постели
мужчина, лет за сорок, низенький, лысый, тщедушный, на козьих ножках. Должен быть хозяин дома, потому что челядь, стоящая около него в изумлении и грусти, дает ему почет. Глаза его красны и распухли от слез. Ему бы действовать, подавать какую-нибудь помощь, а он
плачет, он хныкает, как старая баба.
— Милый, родной ты братец мой, — могла она только сказать, рыдая. Она не смела произнести имя жениха, не только что просить о нем; стыд девический, а более строгий обычай запрещал говорить ей то, что у нее было на душе. Ей, девице, позволено было только
плакать об отце или брате; слезы, посвященные другому
мужчине, хоть бы и жениху, сочли бы за преступление. Но в немногих словах ее было столько скорби, столько моления, что брат не мог не понять, о чем так крушилась Анастасия.
Я заставлю
мужчин пресмыкаться у ног моих, дорого
платить за мои ласки, за мою кажущуюся страсть — страсть погубила меня, на ней же я построю твое и мое отмщение.
— Для того, чтобы быть матерью, я должна была скрываться, скрывать твое существование, скрывать, что я мать тебе. Другая мать, встретившая дочь под руку с таким человеком, с бриллиантами на шее и оскорблением на лбу, вызвала бы сочувствие и негодование целого света. Все —
мужчины и женщины —
плакали бы вместе с ней, все поняли бы ее горе…
— Знамя! — и бросилась бежать во внутренность дома. Явившись в цветнике, она остановилась перед собеседниками, как преступница. Отец сурово посмотрел на нее; убийственный взор его говорил: ты не швейцарка! Видно было, что Роза собиралась
плакать; но черноволосый
мужчина быстро и крепко схватил ее за руку и увлек за собою. У тына, к стороне рощи, была калитка. Могучею рукою распахнул он калитку и, втолкнув в нее девушку, сказал ей...
И заглушенный подушкой
плач братца Иоле, желавшего показаться во что бы то ни стало «
мужчиной» в эти грустные часы, и стойко скрывавшего свои слезы перед разлукой с любимой сестренкой…
Заверещала притихшая под выстрелами Глаша и, придерживая выскочившую грудь, выбросилась наружу и бестолково заметалась в толпе
мужчин,
плакала и кричала, уже никого не боясь...
— Думаешь, не стыдно мне было позвать тебя? — говорит она, упрекая. — Этакой красивой и здоровой — легко мне у
мужчины ласку, как милостыню, просить? Почему я подошла к тебе? Вижу, человек строгий, глаза серьёзные, говорит мало и к молодым монахиням не лезет. На висках у тебя волос седой. А ещё — не знаю почему — показался ты мне добрым, хорошим. И когда ты мне злобно так первое слово сказал —
плакала я; ошиблась, думаю. А потом всё-таки решила — господи, благослови! — и позвала.
Аполлинария Панфиловна. «Кажется». Да
мужчина, каким ему нужно, таким он и кажется: где надо быть смирным, он смирен, где надо бойким, он бойкий; где
плакать —
плачет, где плясать — пляшет. Всякий
мужчина коли он не дурак, так плут; а у всякого плута свой расчет. Разини-то повывелись, нынче палец в рот не клади, откусят.
Смирнов. Пора, наконец, отрешиться от предрассудка, что только одни
мужчины обязаны
платить за оскорбления! Равноправность так равноправность, черт возьми! К барьеру!
Несколько минут ничего нельзя было разобрать в общей суматохе. Народу сбежалось бездна, все кричали, все говорили, дети и старухи
плакали, Акулина лежала без памяти. Наконец
мужчины, столяр и прибежавший приказчик, вошли наверх, и столярова жена в двадцатый раз рассказала, «как она, ничего не думавши, пошла за пелеринкой, глянула этаким манером: вижу человек стоит; посмотрела: шапка подле вывернута лежит, Глядь, а ноги качаются. Так меня холодом и обдало.